Каков уровень риска при вылетах вблизи передовой? Насколько результативно применение западных авиабомб с бортов советского производства? Как истребители перехватывают российские ракеты и и «шахеды»? Каков ресурс украинских МиГ-29 и в чем заключаются главные достоинства F-16? На эти вопросы в эксклюзивном интервью проекту Донбасс.Реалии (проект Радіо Свобода) ответил пилот истребителя МіГ–29(редакция не называет имя из соображений безопасности).
– Какими для вас были первые дни войны?
– Полномасштабную войну я встретил на оперативном аэродроме на юге Украины. В четыре утра мне позвонила мама, говорит: «Война». А я ей говорю: «Да нет, ложись спать!» А потом как хлопнуло!
Мы побежали в самолеты, получили команду на вывод из–под удара. Когда мы уже запустились, один из наших самолетов просто уехал на соседнюю стоянку, отключился и перекрыл нам выезд. И мы не могли проехать. А в это время другая часть аэродрома горит, там что–то трещит, бахает, и туда тоже нельзя уезжать. И вот мы сидим в запущенных самолетах, а все вокруг бахает.
Я, тогда, будучи лейтенантом, имел всего один ночной вылет, и то летал по кругу. То есть я совершил самостоятельно всего одну посадку ночью, и летал я вокруг аэродрома! У меня не было опыта маневров, не было опыта никаких перегрузок. Но тогда, ночью, на пару с моим сослуживцем, тоже лейтенантом, на малой высоте мы улетели с юга Украины и спрятали самолет в центре Украины на аэродроме подскока. Туда мы добрались где–то ближе к пяти утра, топлива у нас тогда оставалось буквально «по ведру» у каждого. И только мы увидели «точку» – я сразу сел. У меня не было даже времени думать, потому что топлива вообще не оставалось!
Самолетов на нашем аэродроме было очень много. И мы разобрались в воздухе сами. Просто один летчик говорит: я с таким–то курсом на такой–то высоте пойду, другой – с таким–то на такой–то. И так 30 самолетов взлетели в небо над одним аэродромом, все на разных высотах. И при этом все разобрались между собой, все сели. Конечно, смешно было, когда кто–то кричит: «У меня ведро (топлива) осталось, пропусти!» А другой ему говорит: «А у меня уже движок встал, я падаю!»
Выполнять первую боевую задачу я улетел тем же утром. Первые дни мы вообще не спали. Первая моя миссия была Херсон. Я долетел до Херсона, и оттуда меня отогнали «петухи» (российские летчики), Су–30, кажется. Мой уход оттуда прикрыла пара летчиков из Ивано–Франковска, потому что по мне, как всегда, были пуски (ракет). Когда я прилетел, у меня руки дрожали, потому что меня чуть не убили. Впечатлений была куча!
Несколько дней мы работали с оперативного аэродрома, летали везде: и на Киев, и на восток, и на юг, были везде. И в один из дней нас все же смогли разоблачить. Россияне нашли, откуда мы работаем, и нас накрыли «Калибрами».
Я это хорошо помню, потому что я как раз тогда, а это был четвертый или пятый день [полномасштабной] войны, пошел первый раз за все время помыться в душ.
Я только снял форму, только открыл воду – и услышал взрыв на стоянке, это метров 300 от дома. Ну, я в чем был побежал. Я пока до укрытия добежал, уже оделся. И через минут десять прилетело три штуки ракет, благо они не попали никуда. Они попали в летное поле. Хотели, наверное, ударить по полосе, потому что ракеты попали рядом с полосой, но непосредственно в нее не попали. После этого мы снова получили команду на вывод из–под удара и рассредоточились по разным аэродромам.
Еще 24–25 февраля часть наших ушла на Киев. Мы тогда собрались на одном аэродроме, обнимались, и часть из нас пошла защищать Киев, а остальные – рассредоточились по другим аэродромам. Мы встречали врага С–8 (неуправляемые авиационные ракеты – ред.). Житомирская трасса, например. Там, к сожалению, 40–я бригада понесла потери, когда останавливала колонны врага именно неуправляемым бомбовым вооружением.
Мы выполняли миссии не совсем для истребителей. Встречать колонны – это не совсем дело истребителей (этим занимаются бомбардировщики – ред.). Но у нас были средства, у нас были возможности, и у нас были люди, которые смело и с самопожертвованием шли на это дело. Все прекрасно понимали, что выход на колонну уже через неделю войны – это однозначно смерть. Это еще в первый день так можно было отработать, во второй. Но ребята ходили в такие миссии, потому что нужно было это делать. Надо было защищать Киев. И их жертва, наверное, стала тем самым последним гвоздем, который мы забили в гроб киевского наступления России. Мы их остановили (на подходах к Киеву), и потом их оттуда погнали.
Так сформировался костяк (украинских летчиков). Да, это было сделано ценой серьезных тяжелых жертв, но мы сформировали сейчас такой костяк опытных пилотов в авиации, что нам только дай чем – и будет результат. Я думаю, F-16 доказали, что мы можем это делать. То, что они сделали за полгода, думаю, ни одна страна в мире такого не смогла.
– Вы заговорили о западных истребителях, давайте продолжим. В 2022 году Украина начала активно использовать западное вооружение на советских самолетах, в частности, противорадиолокационные ракеты HARM для борьбы с российскими системами ПВО или управляемые авиабомбы JDAM. Каким вам был этот первый опыт?
– Конечно, у нас глаза горели. Мы не знали, что это такое. Нам сказали: вот ракета летит на 150 км и можно уничтожить ею ПВО. Да вы что?! Я такое только в книжках видел. А здесь тебе дают возможность это почувствовать.
Во-первых, это опыт нереален, потому что ты никогда этого не делал. Во-вторых, это новое вооружение. Там были разные варианты, как его приделали, и сейчас это все существенно отличается. Но глаза горели.
Когда мне сказали впервые, что мне нужно будет залезть на большую высоту, чтобы сбросить JDAM – я крестился. Думал: что мне сейчас на 10 тысяч лезть… Да вы что, куда, это смерть. И да, первые разы мы, как и они, аж на 10 тысяч [метров] поднимались, чтобы забросить такие бомбы.
Потом я попробовал и понял. У каждой ПВО есть свои слабые места. Они не могут тебя засечь в определенный момент. И мы, используя американское вооружение и наш опыт, придумали, как это делать. Попробовали HARM, потом JDAM, потом в комбинации, и в интернете начала появляться куча видео, как «Панцирь» взорвался или «Бук», где бомбы начали прилетать. И дальше все это масштабировалось, и теперь вы видите ежедневно результаты.
– Каждый вылет в район линии фронта, вы очевидно подвергаетесь большому риску. Как часто происходят по вам пуски с российских самолетов или систем ПВО? Какие это ощущения, когда вы понимаете, что за вами летит ракета?
– Адреналин – это наркотик. Со временем ты настолько привыкаешь к этой опасности, что немного начинаешь ею пренебрегать. И только постоянное напоминание самому себе «Не заигрывайся!» держит тебя на плаву. Ты знаешь, что там опаснее, но это тебе нравится.
Страшен первый полет, второй, пятый, десятый. На одиннадцатый тебя уже не вытащишь из кабины. Тебя собратья будут вытягивать тебя из кресла вдесятером, потому что и кто–то другой тоже хочет полететь. А тебя уже не остановить, ты уже не боишься.
Первые 10 полетов – это адаптивный момент. А дальше мы уже соревнуемся. Приходит задача, кто полетит сегодня бросать бомбу, а кто, например, будет пускать [противрадиолокационную ракету] HARM, чтобы уничтожить ПВО. И мы бьемся, кто на что пойдет. У нас есть специальный чеклист, на котором мы записываем, кто сколько на что сходил. У нас экипажи соперничают, кто больше сбросит бомб, кто более жирную цель «убьет». Это здорово, так формируется коллектив. И у нас сформировалась такая, скажем, военная семья, где все всегда друг за друга.
Пуски по тебе всегда есть. Если раньше они (российские военные) отгоняли нас за счет С–400, то сейчас тактика изменилась. Нас встречают Су–30 и Су–35, они первые, кто пытается нас отогнать. Если ты все–таки отработал по цели, то следующим их шагом станет С–400 тебе в спину. Они всегда бьют в спину, всегда С–400 летит тебе в спину – в 10 из 10 полетов.
Иногда работают несколько пар «петухов» (так украинские летчики на авиационном сленге называют российских пилотов – ред.). Но в начале весны в Запорожье иногда работало по три пары, то есть шесть самолетов на один сектор. Такое, например, было в Каменском, когда они пошли в наступление и задействовали очень много «Буков» (зенитно–ракетных комплексов – ред.), и у них было очень много самолетов, потому что максимально старались не давать нам к ним подойти. И они летали так полгода – и у них ресурс закончился, потому что вечно не полетаешь.
Примечательно, что они (россияне) усиливают свои войска в ходе каких–то наступательных операций. Когда направление им не очень интересно, там ведется такое пассивное наступление или какая–то оборона, может, от наших контрдействий, тогда они просто стоят и дежурят, просто ждут. А вот когда ведется наступление, они агрессивно, очень близко подводят «Буки», и это ощутимо. И с гораздо более ближней дистанции начинаются по тебе пуски. И их «петухи» тогда увереннее себя чувствуют: если раньше они доходили только 100 км до ЛБЗ (линии боевого столкновения – ред.), то сейчас уже доходят до 50 км.
Они усиливают подразделения, прилетают старые такие закаленные деды из Сирии. Это очень видно по их действиям. Но мы тоже также смотрим, адаптируемся.
Например, мы знали, как работают их Су–57. У них стояла задача: чтобы продать Су–57, им нужно было кого–нибудь из нас сбить. И это было очень хорошо видно, когда пришла тройка Су–57, встали над Донецком.
Мы сели, подумали, что они делают. Посчитали, какие крены, какие виражи, какие перегрузки. Почесали немного голову и придумали противодействие. У них не получилось выполнить их задачу, они не взяли никого из нас. И сейчас нет Су–57. Только время от времени они появляются на севере, но тихо, как мыши. Задание они не выполнили. Самолеты не продали, не отрекламировались. Опыт и сотрудничество с собратьями помогли нам избежать этого суперпиара на весь мир, что Су–57 – суперкрутой самолет. Ни фига он не крутой.
– Есть ли для вас разница: настраиваться на полет в тылу страны, например, для отражения воздушной атаки противника, или же на полет у линии фронта для нанесения ударов по наземным целям?
– Наземные цели проще. Тебе позвонили, поставили задание, у тебя есть время для подготовки. Тебе говорят, что нужно лететь на Покровск, поддержать ребят, уничтожить переправу. Ты готовишься морально, продумываешь план полета, какой ты будешь использовать маршрут.
А когда ты по воздушным целям [работаешь], то ты просто сидишь, раздается звонок, и через 5 минут ты должен уже нажать кнопку запуска. Это, знаете, как в холодный душ с утра. Ты просто сидел или ночью спал, никого не трогал. Но поступает звонок, что летят «Шахеды», и нужно подниматься. И все, через 5 минут ты уже в ангаре, а через 8 минут ты уже в воздухе. Какая подготовка? И ты такой: где я, какая погода, где садиться?
А когда ты к бомбам готовишься, ты посмотрел погоду, выбрал, как будешь лететь, спокойно, вальяжненько, попил кофе, покурил айкос, сел, полетел, выполнил задание.
– Можете рассказать подробнее, как проходят ваши вылеты, если на Украину летят российские ракеты или дроны?
– Обычно авиация является первой «стеной». Мы «встречаем» всех. Мы фильтруем примерно половину целей, проходящих через нас. Через F–16 если заходило 20 «шахедов», то не больше 10 получится на выходе. F–16 четко по ним отрабатывают.
Дальше их уже будут встречать другие средства: мобильные огневые группы, дроны–перехватчики. А уж там, где самая критическая инфраструктура, военные объекты, их будут встречать зенитные ракетные комплексы. Это могут быть те же британские Raven, или те же «Буки» из RIM–7 (американские ракеты, которые украинские военные подстроили под советский ЗРК – ред.), Gepard, зенитные установки. Они обычно прикрывают инфраструктуру.
– Насколько важна роль МиГ–29 в противовоздушной обороне Украины?
– Погодные условия осенью и зимой сильно ухудшают наши возможности. В связи с тем, что техника старая, мы выжимали из нее в течение этих лет максимум, и сейчас ей очень тяжело, особенно в таких условиях. Плюс враг применяет множество обманок. Раньше нам немного трудно было перехватить обычный «Шахед», но со временем мы научились это делать, использовать и тепловые ракеты Р–73, и радиоуправляемые Р–27, научились и экономить боекомплект, и сбивать их.
Однако враг постоянно усовершенствуется, они стали использовать другие материалы. Наш прицел стал хуже их видеть. Затем они начали комбинировать техники, применять разные высоты. Причина, по которой они это делают: многие цели авиация не может отработать из–за прицела. Он у нас доплеровский, то есть работает по скорости: чем больше скорость цели, тем он надежнее.
Соответственно, если «Шахед» будет идти на сверхнизких высотах и на нормальной скорости 200 км в час, для самолета Су–27 или Миг–29 найти его на высоте 200 метров на такой скорости очень трудно. Потому что доплер «хватает» в прицел абсолютно все препятствия на земле. Но мы модернизировали технику, у нас в постоянной готовности экипажи, мы выполняем задания абсолютно в любое время суток, абсолютно в любые погодные условия.
Вот крайний ракетный обстрел: экипажи были заранее выведены в специальные районы и ждали цели. Благодаря нашим парням, многие цели, «Шахеды» и ракеты, мы смогли перехватить еще на подлете. Но это такие случаи, когда разведка предупредила, что сегодня будет 100%, мы подготовились, мы смогли.
Люди со временем немного стали нас обесценивать, но они не понимают простого – враг развивается. То, что нам было тяжело делать в 2022 году, мы научились делать в 2023–м. Однако они (российские военные) тоже не стоят на месте: используемые им средства и материалы очень тяжелы для советской техники.
– Вы сказали, что российские военные постоянно усовершенствуют свое вооружение, те же дроны, можете рассказать, как этому противостоите?
– Сейчас для нас стали нормальной целью реактивные «Шахеды». И у нас уже есть опыт перехвата не просто реактивного «Шахеда», а управляемого «Шахеда». То есть это буквально воздушное сражение, когда ты из охотника можешь в любую секунду превратиться в жертву. Потому что они используют специальную систему, которая устанавливается в хвостовой части БПЛА и уведомляет оператора о приближении к нему перехватчика сзади. С дистанции менее 10 км он начинает маневрировать, а это мне тоже тяжело, потому что я должен удерживать его постоянно в прицеле, не давать ему выйти из поля зрения прицела – иначе он сорвется и придется наведение еще раз делать. А это расход топлива, времени.
Если не уложусь во время и в топливо, не перехвачу его, он где–нибудь может упасть, взорваться, погибнут люди. Я еще раз подчеркиваю: мы делаем свою работу, но иногда нам это действительно тяжело. Потому что они развиваются, и развиваются быстрее, чем мы модернизируем наши старые варианты вооружения.
– Можете еще рассказать про западные самолеты, про те же F–16, чем они лучше советских?
– Если брать самолеты–«иномарки», например F–16, то у них лучше электроника. Они даже в таких сложных погодных условиях, о которых я говорил, спокойно отрабатывают цели на все боекомплекты. Если у нас взмывает F–16, он точно отработает все боекомплекты, минимум 6–7 целей. А если МиГ–29 отработает 2–3 цели, я считаю это очень хорошим результатом, это прямо звезды сошлись на небе.
Сейчас, когда ты видишь, что F–16 взмывает в воздух, ты точно знаешь, что группа «Шахедов» ляжет, потому что он отработает их все. А если, представьте, у нас будет возможность запускать по 5–6 таких экипажей? Мы могли бы их всех встречать возле Сум, они даже до Прилук не доходили бы, до Кривого Рога, до Херсона. Мы просто определим границы и сможем перенести «килзоны» немного глубже к ним.
Наша техника старая. Если сравнивать, то F–16 Mirage 2000 делают самую большую работу как ПВО. Потому что они более адаптивны и более современны.
– Как вы считаете, долго ли МиГ–29, на которых вы летаете, еще будут в строю?
– У нас все двигается по плану. Я еще помню, что когда я был курсантом в университете, тогдашний командующий представил план развития воздушных сил. Мы двигаемся четко по плану, потому что там было предусмотрено получение F–16, желание получить Mirage 2000 и затем перейти на Gripen и Rafale. Украина еще в 2014–2015 годах заявляла желание получить эти самолеты, и мы сейчас просто идем по этому плану. Единственное, что ситуация немного ускорила этот прогресс. Так мы бы их получали до 2030–го и выводили бы в парк долго, но ситуация заставила нас адаптироваться быстрее. И партнеры были вынуждены пойти нам навстречу.
Наши парни, техники, заводы работают на улучшением нашей техники. Мы держим наш парк МиГ–29 в живом состоянии. И я считаю, по меньшей мере, к 2030 году МиГ–29 будут в строю.
– Какие изменения в организацию работы аэродромов в Украине внесло полномасштабное вторжение России?
– Мы сейчас не держим личный состав в одном месте. Держать людей в одном укрытии может быть немного опасно, поэтому у нас работают дежурные экипажи. Например, определено, что сегодня работает борт 1–2, летчик А–Б и, соответственно, за каждым бортом есть группа обслуживающих его людей. Техники, механики. И на боевом дежурстве остается только смена. Остальные рассредоточиваются по территории, чтобы избежать возможных жертв во время удара.
У нас начали строиться укрытия для самолетов и персонала. До войны я не видел так много укрытий, как сейчас. Да, мы отстаем по сравнению с Россией в этом плане, но посмотрите на ее бюджет, ее размеры. Одно укрытие – это как минимум десяток миллионов, это недешево. И это укрытие для самолетов, не говоря уже о людях. Не все так просто, как кажется. Это все строится, но требует времени, требует людей. Критически нужны люди, и авиация нуждается именно в специалистах. Не просто в людях, которых набрали на улице и сказали им, что ты сегодня будешь полосу ремонтировать или самолет. Авиация – это офицеры. Авиация – это обученные люди, это не просто солдат, умеющий стрелять.
Аэродром – это один крупный организм. И чтобы взлетел один самолет, должны две тысячи человек поработать. И если мы хотим, чтобы наша авиация держала планку и продолжала бороться, мы должны развиваться. В принципе сейчас это происходит. Повторюсь, аэродромы, укрытия, техника, обучение. Мы действительно прогрессируем, но это требует слишком много времени.
– Говоря о мотивации, изменилось ли для вас что–то по сравнению с 2022 годом? Как и в чем вы находите в себе силы и энергию?
– Я нахожу силы и энергию в своей семье, в своих собратьях. Мотивация моя – это любовь к моему государству. Я шел в армию добровольно, я хочу остаться здесь до пенсии, до самого конца. Я люблю это дело, я больше ничего, кроме армии, в принципе, не люблю и не умею.
Я в 22–м, 23–м, 24–м годах бил себя в грудь, что я хочу там быть. И я был там с ребятами, работал и сейчас работаю. Я у молодого поколения вижу такой пыл, у них такая искра, что я просто думаю: как я могу с ним сегодня не посоревноваться, кто полетит на задание? Я себя за это не буду уважать! Ведь этот парень отнимает у меня мою работу, которую я люблю. Этот пыл перерос в соревнования, вот и мотивация. Потому что я смотрю на пацана, и мне с ним надо драться, кто сейчас русского пойдет убивать.
Также моя мотивация – это моя семья. Я хочу, чтобы она спала спокойно, чтобы дома было светло, и, самое главное, чтобы семья не боялась. Это я боюсь, когда я на работе, потому что я не рядом с ними. Я понимаю, что сейчас я полечу, собью «Шахед», людям помогу, кого–то защищу. Это моя семья. Как я могу ее не защищать? Это моя земля, я вырос здесь.
Да, я устал физически, морально, устал от потерь, я живой человек. Но я не могу себе позволить сдаться или опустить руки! Я буду биться головой и повторять людям, что пока все это не закончится, никто не должен опустить руки, потому что у нас нет такой возможности. Речь идет о выживании целой нации, а не о ком–то лично. Кем я буду, если я поставлю свой народ, свою семью ниже себя?
