Их дважды изгоняли с родной земли. Первый раз – в 1944 году, когда СССР депортировал их из родного Крыма. Спустя полвека они вернулись домой, но история повторилась: в 2014 году Россия аннексировала украинский Крым, и они снова оказались в изгнании. Это крымские татары. О том, как они живут сегодня, рассказывает Болгарская служба Радио Свобода.
Их Крым живет в памяти, которая передается вместе с различными предметами. Современные поколения не застали депортацию 1944 года, но, где бы они ни находились физически, они несут в себе память о ней – вместе с Кораном, блюдами на кухне и ароматом особого утреннего кофе.
Депортация крымских татар в 1940-е годы
В мае 1944 года советские власти насильственно депортировали крымских татар из Крыма. Решение об их изгнании было принято указом, подготовленным Лаврентием Берией и подписанным Иосифом Сталиным. Его целью было «наказать» народы, которые, как утверждалось, встали на сторону оккупационных немецких властей во время Второй мировой войны.
На момент издания указа большинство мужчин все еще сражались на фронте. Поэтому удар депортации обрушился на женщин и детей. Им давали около пятнадцати минут на сборы.
Около 190 000 крымских татар были насильственно депортированы из Крыма, главным образом в Узбекистан. Их перевозили в вагонах для скота. 8 000 депортированных погибли еще в поездах, а еще 60 000 человек скончались в первый год изгнания.
Современные исследователи классифицируют насильственное переселение татар как преступление против человечности – на том основании, что это было широкомасштабное и систематическое нападение, направленное против гражданского населения.
Выжившим было запрещено возвращаться домой. Названия их сел были изменены, кладбища уничтожены, а история переписана. Поэтому считается, что истинной целью депортации была ассимиляция – физическая и культурная. Но она провалилась.
Крымские татары выжили, потому что сохранили то, что невозможно было конфисковать при обысках: память, веру, язык, традиции, семейные рецепты и музыку. Вещи, передаваемые из поколения в поколение и воплощающие саму идею дома.
Тогда, в 1944 году, кто-то взял с собой кофейную мельницу – достаточно маленькую, чтобы поместиться в ладони, но напоминавшую о Крыме. Другие увозили завернутый в ткань Коран, страницы которого предназначались для передачи детям. А кто-то вез с собой виноградные листья для сармы (голубцов), чтобы даже в изгнании приготовить блюдо со вкусом дома.
Лишь после распада Советского Союза в 1991 году крымские татары начали массово возвращаться в Крым. Они восстанавливали дома и мечети, возрождали язык и культуру.
Но в 2014 году история повторилась. Россия аннексировала Крым, начались прямые аресты, политически мотивированные преследования и запрет Меджлиса крымскотатарского народа. Тысячи людей были вынуждены снова уехать, забрав с собой только самое необходимое.
В конце 1980-х годов болгарские мусульмане также столкнулись с подобным выбором: покинуть свои дома или потерять себя (прим. ред.: речь идет о «Возродительном процессе» в Болгарии). Как тогда, так и сейчас, речь шла не просто о перемещении с одной территории на другую – все упиралось в идентичность.
Мы встретились с несколькими семьями крымских татар. Нам хотелось понять, что помогает им выстоять, сохранить себя и поддерживать преемственность поколений.
Казан и мельница для кофе
Ильяс Шейхислямов – крымский татарин, студент и волонтер. Его отец, Али Мамутов, был арестован российскими силовиками по обвинению в терроризме. Главным «доказательством» стала аудиозапись, на которой якобы звучит голос Мамутова – утверждение, так и не подтвержденное экспертным анализом.
Дело неоднократно рассматривалось в российских судах. С каждым заседанием добавлялись новые обвинения. Сейчас Мамутова обвиняют также в «насильственном захвате власти».
«Он живет только мыслями о следующем судебном заседании. Адвокат может видеться с моим отцом только в зале суда», – рассказывает Ильяс. – На него давят, чтобы он признал вину. Но отец говорит: «Я мусульманин. Я не могу лгать о том, чего не совершал».
У Али Мамутова проблемы с сердцем. Семья покупает лекарства и передает на его имя в следственный изолятор, но доходят далеко не все. Иногда он получает лишь половину предписанного, а иногда и того меньше.
В семье Мамутовых-Шейхислямовых есть два предмета, уцелевших после первой депортации 1944 года: казан и мельница для кофе. Второй предмет важнее первого, потому что бабушка Ильяса привезла мельницу еще из родного Крыма, в то время как казан появился уже в месте депортации.
Советские солдаты разрешали людям брать только самое необходимое. Женщина выбрала вещь маленькую, но наполненную смыслом. Мельница стала не просто предметом домашнего обихода – она превратилась в символ преемственности.
«Если ты не пьешь кофе по утрам, значит, у тебя либо нет кофе, либо нет мозгов», – так говорила бабушка Ильяса, Асие.
В семье это был целый ритуал: зерна мололи вручную, кофе варили медленно, дожидаясь появления пены. Иногда перед обжаркой в зерна втирали чеснок. За этой заботой о приготовлении кофе они словно острее ощущали свое единство.
«Для нас кофемолка – это как вышиванка для украинцев», – объясняет Ильяс. – Это часть нашего генетического кода».
Что касается казана, то он появился позже, уже в Узбекистане. Он ознаменовал новую жизнь семьи, построенную с нуля. В нем готовили плов для свадеб – в том числе и для свадьбы родителей Ильяса.
В 1990-е годы семья перевезла оба предмета обратно в Крым. Советского Союза больше не существовало, Крым находился в составе свободной Украины.
«Мы думали, что на этом история с депортацией закончилась», – говорит Ильяс. Но оказалось, что это не так.
Сегодня казан стоит неиспользуемым. Кофемолка молчит. Семья снова разделена. Они переживают вторую депортацию, но в новой форме: людей больше не увозят в поездах, но они подвергаются обыскам, судебным процессам и годам в тюремных камерах.
Главная мечта Ильяса – чтобы его отец вышел из российского заключения, чтобы семья снова воссоединилась, приготовила плов в старом казане и выпила кофе в свободном украинском Крыму.
Коран
Когда в 1944 году крымские татары выходили из поездов, в Узбекистане их уже ждали.
Местным жителям сказали, что по железной дороге прибудут предатели и враги. И люди встречали поезда с палками и камнями.
Но вдруг кто-то закричал: «Смотрите – они держат Кораны! Они мусульмане!» И толпа остановила свое нападение.
Эту историю нам рассказал Мурат Сулейманов, муфтий «Уммы» – Духовного управления мусульман Украины. Он сам узнал об этом от своей бабушки Мин Султан, которую депортировали еще ребенком. В ночь изгнания из советского Крыма семье дали всего несколько минут на сборы. Среди немногих вещей, которые они взяли с собой, был Коран.
Люди умирали от голода и болезней в вагонах для скота. Когда поезд наконец прибыл в конечный пункт, депортированные вышли из него истощенными и беззащитными. Кораны в их руках стали языком, понятным без перевода.
«Возможно, эти книги спасли наш народ», – говорит Сулейманов.
В изгнании вера стала единственной опорой. Семьи хранили старые Кораны, передавали их детям и внукам, прятали их, когда они были под запретом.
Для крымских татар Крым – это ни лозунг, ни символ. Это их единственная родина – о ней поется в колыбельных, о ней рассказывают истории бабушки и дедушки.
«Оккупация не вечна», – говорит Сулейманов. – Это вопрос справедливости».
Он убежден, что однажды Кораны вернутся домой – в свободный Крым.
Сейчас его семья занимается тем же, за что взялась и семья имама Мухаммеда Мамутова и его жены Нияры, – они собирают старинные крымскотатарские Кораны.
Семью Мамутовых депортация тоже не обошла стороной. В их доме есть предметы, к которым нельзя прикасаться небрежно. Например, молитвенный коврик – тот самый, на котором молилась бабушка. И Коран, который хранится в чехле, подвешенном на стене.
«Сначала умойся», – говорил отец Мухаммеда, прежде чем позволить мальчику открыть книгу. Когда он наконец мог начать листать страницы, оттуда выпадали маленькие рукописные записки – молитвы, написанные на арабском языке почерком его бабушки.
Его отец не умел читать Коран, но знал его истории. Он рассказывал их сыну как сказки на ночь. Лишь годы спустя, когда Мухаммед уже учился в медресе, он узнал эти рассказы в священном тексте. То, что он знал как сказки, оказалось сурами из Корана.
Первой книгой, по которой Мухаммед учил арабские буквы, был старый букварь «Элифбе», привезенный из Узбекистана. Это был его первый шаг к Корану и к собственному пути в качестве имама.
Сарма, оставшаяся несъеденной
В ночь на 18 мая 1944 года в крымском доме Медине Шерфе пахло заготовками для сармы из виноградных листьев. Их должны были есть только утром. Но не суждено было.
На рассвете советский солдат сбросил кастрюлю с плиты, и все высыпалось на пол. Вместо завтрака началась депортация.
Леране Хайбуллаева узнала эту историю от своей бабушки, Медине Шерфе. Перед депортацией ее бабушка успела набрать в Крыму виноградных листьев, и когда оказалась уже в Центральной Азии, приготовила из них сарму. Этот рецепт передается из поколения в поколение как доказательство того, что дом можно отнять, но память – нельзя.
Леране родилась в Узбекистане. Свой восьмой день рождения она праздновала в самолете. Тогда семья возвращалась в Крым – это было в конце 80-х годов прошлого века, когда уже началось массовое возвращение крымских татар. И этой семье тогда казалось, что депортация осталась в прошлом.
Леране – журналистка и активистка. После аннексии Крыма Россией она писала о преследованиях крымских татар и о похищении Решата Аметова, одного из первых, кто был убит за свою проукраинскую позицию в Крыму. После получения угроз от российских спецслужб (ФСБ) Леране покинула Крым.
«Я вывезла из Крыма самое ценное – себя», — говорит она.
Во Львове Леране открыла ресторан, который назвала «Крымский дворик» («Кримський двір»). Для нее кулинария – это не бизнес, а способ сохранения кулинарного наследия своего народа. Потому что крымскотатарская кухня – это не просто чебуреки, янтык или плов. Это ритуалы, историческая память и выживание.
Чебуреки похожи на жареные пирожки (банички) и готовятся перед Рамаданом как праздничное блюдо. Их также делают для символического представления новорожденного ребенка внешнему миру.
А сарма для Леране – это блюдо депортации. В ее семье это блюдо готовят каждый год на 18 мая.
«Где бы я ни была, я все равно приготовлю что-нибудь крымское», – говорит она. Она объясняет, что чувствует Крым не просто как территорию, а как нечто, что люди носят в себе. Сарму все-таки можно убрать с плиты, а память – нельзя, говорит она.
Семья Бекировых и культурное наследие в изгнании
Для Амета Бекирова семейная жизнь всякий раз меняется, когда кому-то исполняется пять лет. Его отцу, Диляверу, было пять лет в 1944 году, когда семью насильственно депортировали из Крыма. Его дочери, Камиле, было пять лет, когда семья снова покинула полуостров в 2014 году.
Эта мрачная «арифметика» продолжает его преследовать.
Амет родился в Узбекистане. Его отец был депортирован туда еще ребенком и отправлен в детский дом, потому что мать была не в состоянии прокормить всех своих сыновей. В изгнании женщина выжила благодаря тому, что меняла на хлеб золотые монеты с семейного феса – традиционного украшения.
Семья смогла вернуться в Крым лишь десятилетия спустя. Амет провел на полуострове 13 лет – больше, чем его отец, который после возвращения успел прожить на родной земле всего несколько лет. Амет работал в Бахчисарае, в Ханском дворце – единственном в мире сохранившемся образце крымскотатарской дворцовой архитектуры. И ему казалось, что история наконец-то завершилась.
Но в 2014 году, после оккупации Крыма, семья Бекировых сначала переехала в Дрогобыч, а позже во Львов, где начала создавать свой собственный остров под названием Крым. Они основали общественную организацию и работают над популяризацией культурного наследия своего народа.
Жена Амета, Диляра, хранит старинный Коран, напечатанный в конце XVIII века. Он путешествовал вместе с женщинами из ее семьи – из Крыма в Узбекистан, затем обратно, а теперь во Львов. В советское время его читали тайно, при свечах. Он передавался исключительно по женской линии. Бабушка Сафие завещала его Диляре.
«И ты тоже передашь его мне?» – часто спрашивает их дочь Камила. Диляра кивает. Так велено.
От своей бабушки Диляра научилась вышивать «орьнек» (орнек) – традиционный крымскотатарский орнамент, признанный ЮНЕСКО частью всемирного нематериального культурного наследия.
Узоры содержат женские и мужские символы, защитные знаки и семейные истории. Это не просто декорация, а целый язык – своего рода визуальная карта надежд и желаний. То, что когда-то помогало женщинам выжить в изгнании, теперь стало способом сохранения идентичности.
Дочь Амета и Диляры, Камила, говорит на языке музыки. Она играет на скрипке крымскотатарские народные мелодии – песни, ноты которых когда-то были запрещены. Колыбельные, которые мать пела ей в детстве, в итоге переросли в профессиональное музыкальное обучение.
У Амета есть одна конкретная мечта: однажды вернуться в Крым и подняться с дочерью на самую высокую гору, где она сыграла бы на скрипке. Он говорит, что это может быть просто красивым сном. Но крымские татары знают, что именно мечты о возвращении веками вдохновляли и поддерживали их народ.
Среди крымских татар существует легенда о золотой колыбели, спрятанной глубоко в горах – метафора культурного наследия, которое необходимо защитить от врагов.
«Золотая колыбель звенит. Каждый крымский татарин слышит этот звук. И поэтому мы всегда возвращаемся в Крым, где бы мы ни были», – говорит Амет.
Пока возвращение не станет возможным, семья Бекировых продолжает собирать «семена» – воспоминания, музыку, орнаменты, книги, – чтобы в один прекрасный день их можно было снова посадить на родной земле.
Комментарий Карима Асфари, правового аналитика, The Reckoning Project
Международное право в целом запрещает различные виды перемещения народов. Принудительное перемещение населения часто пересекается с преследованием конкретных этнических, религиозных или национальных групп и, кроме того, несовместимо с фундаментальными нормами международного права, такими как право на самоопределение.
Изгнание [крымских татар] в 1944 году рассматривается не как изолированное историческое событие, а как «продолжающееся международное преступление», которое не завершилось в 1944 году [когда было осуществлено переселение], а продолжается в силу текущих обстоятельств, связанных с политикой России в Крыму, которые препятствуют восстановлению прав и возвращению крымскотатарского народа.
Существуют примеры правовой защиты в случаях насильственного перемещения населения, хотя они и не столь последовательны, как следовало бы. Как устав Международного военного трибунала в Нюрнберге, так и устав Международного военного трибунала для Дальнего Востока в Токио рассматривают депортацию как военное преступление и преступление против человечности. Судебная практика Международного трибунала по бывшей Югославии включает депортацию во время вооруженного конфликта в качестве элемента политики этнических чисток.
Что касается насильственного перемещения коренных народов, то правовая защита осуществлялась в основном в национальных судах посредством присуждения финансовой компенсации, а также государственных извинений, и реже — путем возвращения прав собственности на землю.
В Канаде, например, создание системы «специальных исков» (specific claims) направлено на рассмотрение дел о незаконном изъятии собственности, и соглашения по ним обычно приводят к денежной компенсации, а не к возврату земли.
Эта тенденция к финансовому возмещению характерна и для Соединенных Штатов. В историческом прецеденте «США против индейцев сиу» (1980 г.) Суд постановил, что Конгресс Соединенных Штатов поступил «нечестно», отобрав землю у коренного населения, и присудил пострадавшим рыночную стоимость их земли. Однако до сегодняшнего дня потерпевшие так и не приняли эту компенсацию (которая сейчас с учетом процентов оценивается более чем в 1 миллиард долларов), поскольку ее принятие аннулировало бы их требования о возвращении самой земли.
