Более полутысячи пораженных мидлстрайками целей – таковы результаты работы батальона беспилотных систем «Ронины» 65-й отдельной механизированной бригады «Великий Луг» с начала года. Подразделение действует на юге Украины. И является одним из тех немногих батальонов беспилотных систем механизированных (пехотных) бригад, которые результативно работают на трассе Р-280. Она соединяет российский город Ростов-на-Дону с оккупированными территориями Украины, в частности с Крымом, и является ключевой логистической артерией для войск РФ на юге Украины, пишет Радіо Свобода.
Временно исполняющий обязанности командира ББС 65-й ОМБр «Да Винчи» рассказал Радіо Свобода, чем и как работают украинские военные против логистики противника.
– Ваше подразделение – одно из тех, которые работают на так называемой трассе «Новороссия» (трасса Р-280 – ред.). Как начали работать на такие дальние для пехотной бригады дистанции?
– Мы много на чем работали, в частности различными FPV-дронами и «самолетиками». Сначала был ближний край, потом средний эшелон, затем дальний – и так до самого Крыма, можно сказать, добрались. Мы в радиусе до 50 километров выбили почти всю технику противника, которая была, и придумывали все больше и больше средств и способов, как залететь подальше и поразить что-то там, в глубоком тылу.
Работаем FPV-дронами и сейчас, но на них очень далеко не залетишь, поэтому начали брать «крылья» и так же масштабировать их использование подразделением.
Одним из первых таких поражений был военный КамАЗ где-то в 100 километрах в тылу врага. Эмоций тогда было немало, хоть это была и не первая уничтоженная подразделением цель. Но каждый раз адреналин зашкаливает.
Эффективных 60% из 100% поражений целей. Это довольно неплохой процент
За семь месяцев имеем подтвержденными где-то 550 пораженных мидлстрайками целей. И уничтоженные, и пораженные по-разному. Это почти все – военная техника противника, ПВО, РЛС, средства РЭБ, топливозаправщики, артиллерия. Где-то эффективных 60% из 100% поражений целей. Это довольно неплохой процент. Это, пожалуй, один из лучших результатов среди подразделений.
Из всего, по чему работали, больше всего запомнился случай поражения «Панциря» на Чонгаре. Это очень редкая и дорогостоящая техника (цена комплекса может достигать 20 миллионов долларов США – ред.), которую трудно поймать, поскольку комплекс сам должен охотиться на воздушные цели.
– Если говорить о дистанциях, то что сейчас считается ближним краем, а что уже мидлстрайком (middle strike) и дипстрайком (deep strike)?
– Сейчас это понятие на самом деле немного размыто, потому что даже термин ЛБЗ – это уже немного не совсем понятное обозначение. Ибо так называемая «серая зона» – это где-то примерно 35 километров как в одну, так и в другую сторону. Это уже можно считать «серой зоной», «киллзоной», потому что в обе стороны работают FPV, перехватчики, разведчики и прочее.
50 километров – это условно дистанция средней безопасности, а уже 70 и более километров – это уже такая, можно сказать, дистанция мидлстрайков.
– Как сами начали работать мидлстрайками?
– Наша история началась с того, что мы взяли средство, которое летало и разрабатывалось изначально как фронтстрайк (средство поражения, применяемое непосредственно на линии фронта – ред.), но поскольку нам не хватало дистанции, мы начали его разбирать, модернизировать собственными руками и пролетали дальше, дальше и дальше. И уже до трассы «Новороссия» начали долетать более полугода назад. Это – Бердянск, Мелитополь, Приморск, Приазовское. То есть все, что вдоль трассы, и все вдоль побережья Азовского моря.
– То есть этот «сухопутный коридор»?
– Да, основной у оккупантов. Но это не означает, что они могут ездить только по этой трассе. Да, она самая насыщенная, потому что дальше всего от ЛБЗ, и по ней проще всего добраться до Крыма, Мелитополя и Энергодара. Она важна, поскольку обеспечивает почти всю их группировку войск «Юг». Поэтому эта трасса жизненно важна для них, они будут ее защищать.
– Как появление мидлстрайков изменило ситуацию на юге, в частности на Запорожском направлении? Ведь речь идет о контроле ключевой логистики для этого направления.
– Возможно ли это сделать? Да, возможно, но нужно сконцентрировать определенное количество средств, и тогда она будет почти полностью контролироваться.
Часть их огневых групп, перехватчиков, ПВО мы оттянули назад в тыл – и нам вдоль ЛБЗ в некоторых моментах стало легче работать
Контролируется ли она сейчас? Там постоянно ведется работа, но можно сильнее и лучше. Ежедневно на трассе работают наши экипажи.
Удавалось ли нам заблокировать ее? Да, мы блокировали на день, на два, на три, то есть полностью закрывали движение по этой трассе. Тогда они начинают ехать объездными путями, но, соответственно, весь поток своих грузов они не могут быстро доставить к местам назначения, для них это дополнительные сложности.
Сильно ли нам помогла эта блокировка? Да, нам стало немного легче. Часть их огневых групп, перехватчиков, ПВО мы оттянули назад в тыл – и нам вдоль ЛБЗ в некоторых моментах стало легче работать. Но противник не останавливается, он постоянно модернизируется, развивается, масштабируется. Соответственно, эффект мидлстрайков в некоторых моментах нивелируется. Но противник не может полностью закрыть от них трассу.
– Если мы говорим об адаптации противника, как он реагировал на появление этого вида вооружения?
– Произошло увеличение огневых групп просто массово – в сотни МВГ (мобильных огневых групп – ред.) на маленький участок фронта, то есть это было очень концентрированно. Начали применять ПВО разного типа – и ручное, и большего размера.
Когда начинали мидлстрайки, мы вообще летали почти свободно, потому что противник не думал, что мы вообще сможем туда достать
У противника появились перехватчики разного типа – как самолетного, так и коптерного. Из того, с чем столкнулись, мне запомнилась ситуация, когда перехватчик противника нас искал, не мог найти, а мы летели за ним. Это довольно редкий случай. Насыщенность перехватчиков противника там сейчас максимальная.
Когда начинали мидлстрайки, мы вообще летали почти свободно, потому что противник не думал, что мы вообще сможем туда достать. Он себе работал на переднем крае и закрывал только его. Дальше, когда мы начали интенсивно там работать, через несколько месяцев на участке, условно, 60-80 километров стало плюс 300-400 огневых групп. Плюс так же где-то появились группы перехватчиков, группы ПВО и тому подобное.
– То есть это побудило их, со своей стороны, тоже эволюционировать?
– Это постоянная гонка вооружений, модернизаций, инноваций. Мы что-то придумываем – они придумывают этому противодействие. Они что-то придумали – мы придумываем, как это обойти и выполнить задачу.
– Если говорить о перспективе, исчерпал ли себя мидлстрайк, есть ли у него будущее?
– Всегда есть куда расти. Является ли это мастхэвом для этой войны, тем инструментом, который решит какие-то локальные тактические или стратегические задачи? Однозначно нет. Куда развивать? Первое – количество применения, второе – качество применения средств. Но для этого нужно, опять же, финансирование и быстрое реагирование на те запросы, которые нам необходимы. И тогда все это будет работать.
Россияне себе тихонько берут наши решения или даже технологии, масштабируют их в промышленных объемах – мы только за голову хватаемся
– Как думаете, в каком направлении могут эволюционировать мидлстрайки?
– Можно я не буду отвечать? Потому что это будет помощь врагу, раскрытие каких-то наших инноваций, чего я не хотел бы. Мы, знаете, уже пятый год стараемся не проиграть, придумываем разные хорошие идеи, и мы их потом всему миру показываем. А россияне себе тихонько берут наши решения или даже технологии, масштабируют их в промышленных объемах – мы только за голову хватаемся и дальше ищем противодействие своим же инновациям, которые враг превратил в массовый рабочий инструмент.
– То есть одна сторона у другой подглядывает?
– Они мидлстрайки даже не начинали. То, что у них есть, – это «шахеды» и их массовое применение. Сейчас они первыми перешли с бензиновой на реактивную тягу. Если бы мы запустили свои реактивные мидлстрайки, я думаю, они бы немножко подоф*гели. А то, что у нас летает на электричестве или бензине – это ограничение скорости как минимум. Соответственно, и довольно легкая цель для относительно дешевых перехватчиков. В таком случае преимущество можно получить только массовостью применения. Если бы был реактивный мидл, то это была бы совсем другая ситуация.
– То есть это могло бы стать даже определенным геймчейнджером (фактором, который меняет правила игры, ход боевых действий или баланс сил на определенном участке фронта – ред.)?
– На какое-то время. Нельзя сказать, что мы сделали реактивный мидлстрайк – и все, и мы победили всех. Нет. Но на какое-то время мы сделаем им плохо: мы их где-то замедлим, где-то выбьем какую-то критически важную логистику, они начнут искать другие маршруты. А в условиях войны это все драгоценное время и резервы, поэтому, соответственно, им будет труднее воевать.
– С чем можно сравнить, с каким видом вооружения влияние мидлстрайков на ситуацию на поле боя? Иногда его из-за дистанции применения сравнивают с «Хаймарсом»…
Нам же нужно дешевое и одновременно эффективное средство
– С «Хаймарсом» нельзя сравнивать. Их трудно сбить. Это довольно точное и довольно смертоносное, но очень дорогое оружие, к тому же зависимое от точного геопозиционирования. Есть ли у нас такое количество «Хаймарсов», сколько мы запустили мидлстрайков? Нет, я думаю, что нет. Да, пожалуй, даже у партнеров нет такого количества.
Нам же нужно дешевое и одновременно эффективное средство. Поэтому мы понимаем, что, наверное, это лучше, чем «Хаймарс». По точности мидлстрайк не сильно уступает. Она больше зависит от мастерства пилотов. В целом у нас довольно искусные операторы, поэтому, когда есть возможность, они попадают.
Если бы у нас было такое количество «Хаймарсов», как мидлстрайков, то это был бы геймчейнджер. Мы бы спокойно закрыли весь этот «сухопутный коридор».
