Доступность ссылки

Заначка Берии. Как чекисты Москву заминировали и мины «забыли»


Лаврентий Берия, коллаж

"Клады", зарытые чекистами еще в 1941 году с целью "обороны Москвы", десятилетиями угрожают безопасности российской столицы.

10 июля 2005 года строители, расчищавшие фундамент снесенной гостиницы "Москва", наткнулись на клад, содержимое которого ошарашило саперов: десятки ящиков тротила. Всего найдено свыше тонны взрывчатки, 1160 кг. Этого количества хватило бы для того, чтобы при взрыве от здания Госдумы и Исторического музея остались руины, торговый центр под Манежной площадью был погребен, равно как был бы уничтожен и узел метро, где сходятся три ветки.

Московское ГУВД заявило, что "на этом месте взрывчатка только складировалась" и находка "не представляет опасности", поскольку-де она лежала там давно, отсырела и саморазложилась. Однако отличительная черта тринитротолуола состоит как раз в том, что с годами он не отсыревает и не устаревает, а становится еще более чувствительным, взрывоопасным и непредсказуемым. Но все эти технические детали теперь уже не столь существенны, поскольку взрывчатку уничтожили. Важнее иное: кто, когда и зачем заложил все это в самом центре столицы? И почему ее вынули только в начале XXI века?

На все эти вопросы власти до сих пор так и не дали ответа. Единственная версия – все это осталось со времен минирования Москвы осенью 1941-го – была высказана неофициально. Такое поведение властей, столичных и федеральных, не могло не настораживать. Ведь тогда автоматически возникает серия иных вопросов: если это "подарок" из 1941 года, выходит, заминированную тогда Москву полностью так и не разминировали? Почему? И почему спецслужбы столько лет ничего не делали для разминирования города, почему молчали о минах, рискуя жизнями тысяч людей? Зияющую лакуну в официальной информации тотчас заполнили байки и слухи. Стали говорить даже о том, что гостиницу "Москва", мол, собирались поднять на воздух после того, как немцы займут город и в отеле с видом на Кремль разместится аппарат Геббельса. А Большой театр, в свою очередь, планировали рвануть во время нацистского торжества по случаю занятия Москвы.

Правда проще. Никто не собирался ждать, чтобы крутануть взрывные машинки, когда в тех или иных зданиях разместятся нацистские штабы: всё заминированное должно было взлететь на воздух при первом же появлении немцев возле этих объектов. А уж что будет в городе после битвы, Сталина тогда не волновало…

"Приказано минировать!"

В октябре 1941 года в Москве царила паника, и вопрос о сдаче города считался почти решенным. Первые немецкие мотоциклетные разъезды уже маячили в районе Химок и Речного вокзала, а резервов, чтобы закрыть брешь в обороне, не было. Те же, что имелись, должны были, по замыслу, вступить в бой в самый последний момент и в самом центре города: возле Красной площади. Посему Сталин, готовясь к эвакуации из Москвы и прикрывшись соответствующим постановлением ГКО (№ 740 сс от 8 октября 1941 г.), отдал приказ о "проведении специальных мероприятий": минировании не только дальних подступов к городу и стратегических объектов, но и всех трасс, по которым немцы могли кратчайшим путем пройти к Кремлю. В первую очередь речь шла о минировании Ленинградского шоссе, Ленинградского проспекта, улицы Горького (Тверская) и других "танкоопасных" улиц – это нынешние Большая Дмитровка, Большая Никитская, Воздвиженка и, возможно, Знаменка.

Москва. Сентябрь 1941 г. 85-мм зенитная пушка образца 1939 года у скульптуры Веры Игнатьевны Мухиной "Рабочий и колхозница" на проспекте Мира
Москва. Сентябрь 1941 г. 85-мм зенитная пушка образца 1939 года у скульптуры Веры Игнатьевны Мухиной "Рабочий и колхозница" на проспекте Мира

И вся эта огромная территория вошла в зону ответственности ОМСБОН – отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД СССР: она её минировала, она же должна была её оборонять, она же – взорвать. Непростая эта бригада находилась в непосредственном подчинении старшего майора госбезопасности Павла Судоплатова, возглавившего 3 октября 1941 года 2-й отдел НКВД (террор и диверсии в тылу противника). Отдел только руководил, а вот в задачу спецподразделения как раз и входили "практические занятия": бригада стала центром по подготовке и заброске в немецкий тыл спецгрупп НКВД и штучных "специалистов" аналогичного профиля.

Нацеливали бойцов ОМСБОН почти исключительно на диверсии и террор: пробраться к объекту, заминировать, взорвать. Или, если повезет, застрелить каких-то чиновников. Эта бригада специального назначения, формально существующая с 15 октября 1941 года, на деле формировалась не на пустом месте и не тогда. Ещё в самом начале войны во была создана т.н. Особая группа при наркоме внутренних дел во главе с Судоплатовым. При этой Особой группе создают и войска соответствующей направленности (планировали развернуть, как минимум, две бригады), в штатном расписании не значащиеся. Однако и эта группа, в свою очередь, возникла на базе другой структуры, также глубоко законспирированной и сугубо диверсионно-террористической: не позже чем с 1929 года в недрах Лубянки существует некая специальная группа, служебным приказом не оформленная, подчиненная лично начальнику ОГПУ (с 1934 года – наркому внутренних дел СССР). Одно из её тогдашних неофициальных наименований – "группа Яши", по имени её тогдашнего шефа, Якова Серебрянского, одного из главных чекистских террористов-ликвидаторов тех лет. По приказу высшего руководства ОГПУ-НКВД группа занималась как ликвидациями за рубежом, так и негласной чисткой "дома", убирая тех, кого открыто уничтожить было не с руки. В 1930-е годы их обозначили почти официально: они стали именоваться Специальной группой особого назначения.

Вся эта информация необходима для понимания дальнейшего: те, кто непосредственно отвечал за минирование Москвы и руководил спецминерами – не просто чекисты, а люди с определенной выучкой и богатой практикой – сугубо диверсионно-террористической. Потому и операция минирования Москвы проводилась не как войсковая диверсия, а по всем канонам сугубо законспирированной диверсионной акции спецслужб.

Из мемуаров Павла Судоплатова "Разведка и Кремль": "Наши люди заняли позиции в Доме Союзов, в непосредственной близости от Кремля. В этот критический для судьбы столицы момент наша бригада была, пожалуй, единственным боеспособным формированием, имевшим достаточное количество мин и людей, способных их установить. По прямому указанию Генерального штаба и лично Жукова мы минировали дальние подступы к Москве…".

У Судоплатова откровенная неточность: никакой Жуков и Генштаб ему и его диверсантам были не указ. Поскольку подчинялся Судоплатов исключительно своему наркому, т.е. Лаврентию Берии. Однако важно в словах Судоплатова его признание, что лишь в ОМСБОН тогда было "достаточное количество мин и людей, способных их установить".

Павел Судоплатов
Павел Судоплатов

Доступных документов на предмет того, как и чем занимались бойцы бригады в те осенние дни 1941 года, практически нет. Даже те документы, что до поры числились в архиве в открытом доступе, вдруг были вновь засекречены в начале 1980-х годов. Как, например, некая написанная от руки в 1944 году сводная таблица – подготовительный материал к отчету о деятельности бригады за годы войны. Как раз там и есть графа "Деятельность бригады в период обороны Москвы". Пункт номер один – "Обеспечение революционного порядка на улицах Москвы": весь центр города был отдан ОМСБОНу. Тот и оборудовал две огневые точки на Красной площади: на храме Василия Блаженного установили фугасный огнемет, на Арсенальной башне – пару станковых пулеметов. Еще одна огневая точка находилась в районе нынешнего совместного выхода на станции метро "Театральная" и "Площадь Революции" – двухорудийная противотанковая батарея. Весь прилегавший район, от площади Маяковского и до центра, патрулировал ОМСБОН. Как конкретно обеспечивался порядок на улицах, показано в фильме "Рожденная революцией": народу тогда было расстреляно немало, поскольку "паникеров", которые говорили, что немец уже возле Москвы, ставили к стенке без излишних формальностей...

Вторым же пунктом после патрулей значится следующее: "Подготовка спецмероприятий по личному устному указанию Наркома Внутренних Дел". Каких именно мероприятий? А вот про это ни слова, хотя под них уже выделена группа комсостава ОМСБОНа под командованием майора Шперова – начальника инженерной службы бригады. Майора даже на время специально отозвали с Ленинградского шоссе, где под его руководством шла установка минных заграждений – управляемых фугасов и минных полей. Он возглавил группу примерно из двух десятков командиров (рядовых бойцов ОМСБОН к этому сугубо секретному делу пока ещё не подпускают). Им выделяют километры шнура, бикфордова и детонирующего, огромное количество взрывателей и тонны взрывчатки.

Известны и другие документы, но их немного. Боевой приказ № 1 от 15 октября 1941 года по ОМСБОН: "… Противнику удалось занять города Можайск и Малоярославец… ОМСБОН, составляя резерв 2-й мотострелковой дивизии войск НКВД, к 7.00 16.10.1941-го занять районы: Площадь Свердлова [Театральная], Красная площадь, площадь Маяковского в готовности действовать в направлениях: Ржевский вокзал [Рижский], Ленинградское шоссе, Волоколамское шоссе…".

Бойцы противовоздушной обороны с аэростатом на площади Застава Ильича в дни обороны Москвы, 1941 год
Бойцы противовоздушной обороны с аэростатом на площади Застава Ильича в дни обороны Москвы, 1941 год

Другой документ процитируют лишь однажды (см.: Зевелев А. И., Курлай Ф.Л., Козицкий А. С. Ненависть, спрессованная в тол. М., 1991), и там речь о том, что первый приказ на минирование диверсанты НКВД получают 7 октября 1941-го. А две группы командиров направлены "для выполнения специального задания командования на территории г. Москвы": "…7 октября 1941 года бригаде было приказано организовать отряд подрывников для минирования важных объектов и сооружений государственного и оборонного значения в Москве… Во главе группы подрывников были поставлены старший лейтенант Жулябин, комиссар Потапов и начальник штаба капитан Сорока. В неё были включены две роты – старшего лейтенанта Мансурова и старшего лейтенанта Лазнюка. С 8 октября по 20 ноября 1941 г. были проведены большие военно-инженерные … работы… в Москве и Подмосковье. Важные стратегические объекты столицы были заминированы". Вот это практически и все, что оказалось возможным проследить по документам открытого доступа.

Однако даже по этим скупым строкам кое-что можно вычислить: минирование столицы – факт задокументированный, мероприятие проводилось в дни нараставшей паники, в начале октября. А вот где, что и как конкретно было заминировано, не обозначено. Однако ясно, что в зоне ответственности бригады, в самом центре Москвы, заложены тонны и тонны взрывчатки. Иных способов выполнить полученный приказ – удержать центр Москвы – у ОМСБОН просто не было: несколько тысяч организованных, но достаточно слабо обученных и легковооруженных бойцов. Из тяжелого вооружения – лишь два орудия! Как удержать позиции, если нет танков, артиллерии? Только используя взрывчатку, заранее заложив ее в тех местах, миновать которые враг не сможет.

Лаврентий Берия
Лаврентий Берия

Делалось все по личному, устному и совершенно секретному распоряжению Берии, который и определял конкретные объекты для закладки в зоне своей ответственности и через Судоплатова ставил конкретные задачи своим диверсантам: что и как должно быть заминировано, поскольку именно Лаврентий Берия и отвечал за центр столицы.

Павел Судоплатов был вынужден (почему именно "вынужден", скажем ниже) признать: "Наша бригада заминировала в Москве ряд зданий, где могли бы проводиться совещания высшего немецкого командования, а также важные сооружения как в столице, так и вокруг нее. Мы заминировали несколько правительственных дач под Москвой (среди них, правда, не было дачи Сталина)...".

Судоплатов сетует, как чрезвычайно трудно оказалось выполнить этот приказ: "Когда в октябре 1941 года меня вызвали в кабинет Берии, где находился Маленков, и приказали заминировать наиболее важные сооружения в Москве и на подступах к ней, такие, как главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, некоторые жилые здания, некоторые станции метрополитена и стадион "Динамо", взрывчатка должна была быть готова уже через двадцать четыре часа. Мы трудились круглые сутки, чтобы выполнить приказ".

С этим свидетельством мероприятие обретает некую схематичность: есть устный (т.е. не задокументированный) и сверхсекретный приказ Лаврентия Берии, отданный исполнителю – Судоплатову. Роль Маленкова, присутствовавшего при том разговоре, понятна, поскольку член Политбюро, курировавший органы госбезопасности, должен был засвидетельствовать, что никаких секретов от партии у Берии нет, никаких тайных диверсионных замыслов за спиной он не вынашивает. Да и Судоплатов – матерый специалист диверсионно-террористического профиля, не первый день работающий с Берией, тоже прекрасно знал, что нужно говорить в присутствии такой фигуры, а что ему приказывает нарком на самом деле.

И больше никаких бумаг, даже выдача минерам материального имущества – той же взрывчатки, никак не зафиксирована. Конкретные приказы тот же Судоплатов отдает уже своим подчиненным точно так же, как и ему нарком: устно и без свидетелей. Командиры групп, в свою очередь, тоже обходились без лишних формальностей, блюдя только нормы секретности и конспирации: никаких карточек минирования, никаких схем, всё только в голове – "мы поставили, а вынимать, пока нам не прикажут, не будем..." Да и вообще в этой хитрой бригаде документация всегда велась совершенно не так, как в обычных частях, а по принципу "два пишем, восемь – в уме". Слишком многие вещи выполнялись исключительно на основании устных распоряжений, которые не фиксировались. Минирование Москвы – именно тот случай. Что потом аукнулось.

Мин – нет?

Казалось бы, миновала опасность для Москвы, отогнали немцев, затем и вовсе войне конец – наверняка же все разминировали. Невозможно представить, чтобы забыли о тоннах взрывчатки, заложенной под ключевые здания и объекты – это же почти все вокзалы, подземные сооружения и коммуникации, правительственные дачи. При настороженном отношении Сталина ко всему, что было связано с террором, при его буквально животном страхе перед возможностью обратить этот опасный инструментарий против него, мог ли он забыть, как в 1941-м приказывал Берии заминировать половину Москвы? Он обязательно должен был спросить: "Лаврентий, а ты те мины снял, что тебе ГКО приказал поставить?". Так что мины, несомненно, сняли.

Но, как оказалось, не все. Судоплатов этот вопрос обойти не смог. Вспомнив в мемуарах, что именно ему "было поручено руководить минированием дорог и объектов в Москве и Подмосковье, чтобы блокировать немецкое наступление в октябре 1941 года под Москвой", Судоплатов невзначай обмолвился: "Но после того, как немцев отбили, мины были сняты, причем делалось все это под строгим контролем по детально разработанному плану".

Что же это за план и что за разминирование, если спустя десятилетия в подвалах возле Кремля обнаруживается заначка в виде тонны тротила?

Когда в 1953 году Судоплатова арестовали как "пособника Берии", едва ли не главное, что интересовало следователей, это как он со своими парнями Москву минировал. Террорист № 1 Советского Союза узнал, что обвиняется "ещё и в том, что планировал использовать мины, установленные на правительственных дачах, для уничтожения советских руководителей. Следователи заявляли, что мины могут быть приведены в действие дистанционным управлением по приказу Берии для уничтожения преемников Сталина. Всё это было грубым вымыслом".

А что ещё мог сказать в 1953 году генерал Судоплатов, спасая шкуру? Позднее, однако, он утверждал, что, когда в 1953 году группа специалистов обследовала правительственные резиденции в районе Минского шоссе, ничего не нашли. А кто искал? Судоплатов отвечает и на этот вопрос: "В прокуратуру был вызван мой заместитель полковник Орлов… он являлся начальником штаба войск Особой группы при НКВД и командовал бригадой особого назначения. Ему приказали обследовать совместно с группой сотрудников правительственные резиденции в районе Минского шоссе в поисках заложенных по моему приказу мин. Поиски продолжались полтора месяца, никаких мин не обнаружено". Но как Орлов мог что-то найти, если, найдись что, его тут же бы и убрали – по расстрельной статье о терроре, по которой обвиняли в то время и Судоплатова, и Берию. Все, кто хоть что-то знал о том минировании, в 1953-м должны были молчать, ибо любое слово могло быть истолковано против них: раз до того много лет молчал, значит, злоумышлял…

Берия сознавался во всем, в чём его просили сознаться, но о минировании следователи не выбили из него ни слова. Кто ещё мог знать? В цельном виде – никто, даже Судоплатов, который с 1943 года работал уже под другим наркомом и, зная, что и где заложено, вряд ли мог знать, какова дальнейшая судьба всех закладок, что именно сняли, а что – оставили до лучших времен. Лишь Лаврентий Берия обладал всей полнотой информации, решив в один прекрасный момент, что не стоит слишком уж буквально исполнять сталинский приказ о разминировании.

Московская область. Кунцево. Октябрь 1941 г. Жители города на строительстве укреплений на Можайском шоссе в ходе обороны Москвы.
Московская область. Кунцево. Октябрь 1941 г. Жители города на строительстве укреплений на Можайском шоссе в ходе обороны Москвы.

Дорога бомба к съезду

Рассказывает историк-архивист Александр Крушельницкий:

– В конце января или начале февраля 1981 года я работал в одном из важных государственных архивов, мне тогда пришлось много заниматься историей спецвойск, в том числе, и тех, которые участвовали в обороне Москвы. Поэтому я не очень удивился, когда меня вызвал начальник, поставив задачу обеспечить срочную подготовку материалов, связанных с обороной Москвы. Вхожу в кабинет, а там сидит полковник в форме инженерных войск. Меня представляют ему, а потом следует команда: "Поступаешь в распоряжение товарища полковника, он тебе поставит задачу, ты у нас человек знающий, болтать не должен".

Задачу мне тот полковник ставит в предельно общих чертах:

– В кратчайшие сроки по указанию директивных органов (т.е., ЦК КПСС) нам с вами, вдвоем, без привлечения кого-либо, надо максимум за три дня найти ту информацию, которая мне нужна.

– А какая информация нужна?

– Мне нужны документы дивизии имени Дзержинского, связанные с обороной Москвы в 1941 году, от сентября до ноября 1941-го. Пришлось товарища полковника разочаровать, сказав ему, что дивизия им. Дзержинского по данным, подтвержденным документально, с сентября по ноябрь 1941-го если и участвовала в обороне Москвы, то только в виде "драп-грабь-армии" – отходила по Волоколамскому шоссе за пределы Москвы, так что в обороне города не участвовала. В ответ полковник рявкнул: "Отставить! Выполнять, что сказано!".

Так мы больше дня угробили на поиски боевых успехов дивизии, которых не было. При этом было очевидно, хотя вслух и не произносилось, что интересуют полковника мероприятия, связанные исключительно с постановкой минно-взрывных заграждений. На следующее утро, когда я пришел на службу, полковник уже стоял в вестибюле и нервно топал каблучком. Из чего я сделал вывод: "директивные органы" действительно не дремлют и с полковника результат требуют. Когда мы вновь начали работу, он мне говорит: "Ну, ладно, ваши соображения".

Мои соображения заключались в том, что задача установления инженерных заграждений на подступах к Москве по Волоколамскому направлению, по направлению на Московское море и по Ленинградскому шоссе была поставлена лишь одной воинской части – Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения войск НКВД, которая тогда действовала в личном подчинении наркома внутренних дел Берии.

Тут полковник сразу заинтересовался: "А что же, – говорит, – вы раньше молчали?". На что я ответил, что тов. полковник не хотел слышать ни о чем, кроме дивизии им. Дзержинского, документы которой по инженерной части буквально перерыл носом. И тогда мы обратились к этой бригаде...

Когда мы с полковником всё это начали искать, я ещё не знал, что ищу. Видимо, товарища полковника эти "директивные органы" так настропалили по части секретности, что он боялся что-либо вообще сказать. В конце концов полковник отчаялся и понял: ему не выполнить задания, пока реальный исполнитель не будет знать свою задачу. Когда из трёх дней, отведенных на поиски, в запасе у него остался один, он раскололся. Услышанное шокировало.

Как это обычно водилось, перед готовящимся XXVI съездом КПСС проводилась очередная зачистка Москвы. Соответствующие службы проверяли весь центр города на предмет наличия-отсутствия там взрывных устройств. И вот в ходе совершенно рутинной проверки правительственных сооружений пришли в здание тогдашнего Госплана, там, где ныне Государственная дума. И совершенно случайно, при проверке электропроводки, в какой-то части подвала обнаружились непонятные лишние проводки, ни в какой из схем электропроводок не обозначенные. Кто-то из проверяющих, закрывая крышку электрощита, просто слишком сильно хлопнул ею. Отвалился кусок штукатурки, а за ним открылся пучок проводов, уходящий в никуда. Тут же выяснили: эти провода вообще никак не подходят к задействованной в здании проводке. Более того, кто-то из бывалых людей тут же понял, что дело нечисто: шнур вообще оказался не электрическим – это был детонирующий шнур, да ещё и немецкий, образца 1930-1940-х годов.

Всю проводку простучали и нашли "клад": в самых "интересных", опорных, местах подвала здания (который, между прочим, соседствует с сооружениями метрополитена) заложены огромные запасы взрывчатого вещества. Мне тот полковник сказал про несколько сотен килограммов, но теперь я в этом не уверен: могло быть и больше. Уж точно, что не меньше. Так или иначе, это было заложено так, что одновременный подрыв всего просто развалил бы здание Госплана на две стороны: одна часть завалила бы весь нынешний Охотный ряд до гостиницы "Москва", вторая – улицу Горького до гостиницы "Националь".

Разрушение здания гостиница "Москва" в июне 2005 года.
Разрушение здания гостиница "Москва" в июне 2005 года.

В общем, когда сотрудники КГБ простучали это дело, вызвали они отчего-то специалистов из Главного военно-инженерного управления министерства обороны, в том числе и того моего полковника.

О том, что эти штучки были установлены в годы Второй мировой войны, догадались сразу: и упаковка взрывчатки была с соответствующей маркировкой, и шнур, и т.д. Сразу подумали, что это был период минирования Москвы – слухи же ходили, что её минировали. И тогда была поставлена задача: найти схемы минирования – чтобы искать закладки не вслепую. Самая главная печаль заключалась в том, что за эти годы, без малого за 40 лет, произошли необратимые изменения в структуре вещества: любое прикосновение было чревато. Можно было коснуться и взлететь на воздух, детонация же привела бы к тому, что сработало бы и всё остальное. В том числе и то, что не нашли, – рассказывает Александр Крушельницкий.

Так и началось очередное секретное мероприятие: разминирование. Почему этим занялись военные, а не то ведомство, которое, по логике, отвечало за закладку? По одной из версий, армейцев подключили потому, что именно там в то время были лучшие саперы, потому как в КГБ тогда разминированием не занимались. Вероятно и то, что тогдашний председатель КГБ СССР Юрий Андропов умышленно спихнул дело военным: случись что и громыхни, вся ответственность на армии, а чекисты в стороне – мы, мол, нашли и предупредили… К тому же возникало слишком много неудобных вопросов: Судоплатов, жаждущий реабилитации, всё ещё упорно настаивает, что все разминировали, а тут – подарочек от него, прямо из 1941-го года. Что же тогда получается: в 1953-м чекистов заподозрили в неискренности и сокрытии правды от партии, но доказать ничего не смогли (потому что не нашли). Или не нашли, потому как не больно-то и искали? Совершенно не нужен был Юрию Андропову – в канун его решающего броска к власти – шум, бросающий тень на компетентность вверенного ему ведомства.

Здание Государственной думы РФ, бывшее здание Госплана СССР
Здание Государственной думы РФ, бывшее здание Госплана СССР

Все несколько тысяч сотрудников Госплана продолжали трудиться на своих рабочих местах, ни о чем не догадываясь: их никто не оповещал. Не были оповещены и те сотни гостей столицы, которые проживали в гостиницах "Москва" и "Националь" с примкнувшим к нему "Интуристом". А еще были тысячи курсировавших мимо машин и десятки, если не сотни, тысяч пассажиров метро, которых от этих смертельных фугасов отделяло 20 сантиметров воздуха и 40-50 – бетона. И полковник, доверившийся архивисту Крушельницкому, по сути, пошел на служебное преступление, потому как иного выхода у него уже и не оставалось: задание исходило с самого верха, его надо было выполнять срочно и совершенно секретно.

Рассказывает Александр Крушельницкий:

– Разъяснив мне ситуацию, полковник доверительно сказал: "Ну, что, сделаем?" – "Сделаем!" – бодро ответствовал я. Хотя это было чрезвычайно сложно: документы ОМСБОНа я знал весьма подробно, но многие вещи там даже не упоминаются, в лучшем случае лишь подразумеваются. На протяжении оставшихся полутора рабочих дней мы честно перерыли с полковником всё, что можно и чего нельзя. И лишь в самый последний момент, когда полковник, пригорюнившись, собирался уходить, попалась мне в руки бумажка: осенью 1941-го выделены бригаде для реализации "спецмероприятий по личному устному указанию Наркома Внутренних Дел" те самые километры бикфордова и детонирующего шнуров и тонны взрывчатки… На прощание полковник скажет: "Не буду напоминать тебе, что на эту тему распространяться не стоит. На всякий случай посоветуй своим (кому "своим", не уточнял), да и сам учти: в ближайшие 10-12 дней в этом районе ни ездить в метро или в машинах, ни ходить пешком не надо. Понял?!" – "Понял, товарищ полковник!" И не ходил... Разумеется, в советской печати не появилось ни строки о героическом разминировании.

А еще через пару лет в тот же архив явился руководитель съемочной группы документального фильма "Не отдали Москвы". Направление к нам у них было от управления КГБ по Москве и Московской области. В заявке было сказано примерно следующее: согласно заказу КГБ СССР, готовится съемка фильма о героических защитниках Москвы. Идею же кино сформулировали идиотски: "Так же, как солдат бережет последнюю гранату для того, чтобы взорвать врага вместе с собой, так и Москва, готовясь к почти неизбежному вторжению германца, подложила под себя несколько десятков тонн взрывчатки, желая поднять на воздух колонны врага". Солдат – он солдат, а вот взрывать-то город собирались вместе с мирными жителями. Ведь их ни в 1941-м, ни в 1981-м никто не предупреждал, что под них заложены тонны взрывчатки. Идея была изначально гнилая, но раз дана команда... Нашел я документики, те самые. И предложил вниманию съемочной группы. Они сразу сильно возбудились. Но прошло несколько дней, и выясняется: вышестоящее руководство КГБ, узнав, что они нашли какие-то материалы на эту тему, рекомендовало им забыть, что они когда-либо что-либо видели, и в архиве сказать, что ничего не видели. Что и было сделано.

Обо всем этом Александр Крушельницкий поведал мне еще летом 1998 года, тогда же автор этих строк и подготовил первый материал о том, как судоплатовские диверсанты Москву заминировали, а разминировать "забыли". Формальности ради, решив ещё раз дополнительно проверить фактуру, я обратился в службу безопасности тогдашней Госдумы, пресс-службу мэрии Москвы и ЦОС ФСБ.

Представители думской службы безопасности среагировали практически моментально и живо, изумленно сообщив, что и понятия не имели, что в здании в 1981 году нашли взрывчатку, что проведено разминирование: "Нам никто об этом никогда не сообщал. – А обязаны были? – Конечно! Сколь эта история ни была бы старой, мы просто должны, обязаны знать и о ней, и о подобных: как мы можем обеспечивать безопасность здания Госдумы, не зная, что тут было до нас и какие еще сюрпризы тут могут появиться?!" А мэрию Москвы проблема совершенно не заинтересовала: устно, по телефону, ответили, что, мол, ничего не знаем, ничего нет, не может быть, а всё, что было – то прошло и нам не интересно. ЦОС ФСБ в духе традиций направленный редакционный запрос и вовсе проигнорировал, не удосужившись ответить ни письменно, ни устно. А потом нашлась еще взрывчатка – летом 2005 года.

FACEBOOK КОММЕНТАРИИ:

В ДРУГИХ СМИ




XS
SM
MD
LG