Доступность ссылки

«Это будет билет в один конец». Сын «украинского диверсанта» Дудки – об аресте отца


Илья Каверников, сын Владимира Дудки

В Севастополе 2 августа началось рассмотрение по существу дела Владимира Дудки и Алексея Бессарабова, которых обвиняют в подготовке диверсий на территории Крыма. Их вместе с Дмитрием Штыбликовым задержали 9 ноября 2016 года​.​

16 ноября 2017 года подконтрольный России Севастопольский городской суд приговорил Штыбликова к 5 годам колонии строгого режима и к штрафу в размере 200 тысяч рублей (95 тысяч гривен).

В Службе безопасности Украины заявили, что задержанные в Крыму граждане Украины не являются ни сотрудниками, ни контактерами со стороны СБУ.

Корреспонденту Крым.Реалии удалось пообщаться с сыном Владимира Дудки Ильей Каверниковым.

–​ Чем ваш отец занимался до событий весны 2014 года?

– Был капитаном корабля радиоэлектронной разведки в период с 1997 по 2001 год. Сначала его корабль находился в Новоозерном, потом перевели в Севастополь, еще позднее – в Балаклаву. После этого он был оперативным дежурным в штабе. В итоге ушел на пенсию по состоянию здоровья, по-моему, в 2009 году, но продолжал работать. Устроился работать в МЧС, со временем попал в специализированный отряд, который занимался разминированием инкерманских штолен. Они в этих скалах искали снаряды, которые там остались со времен Второй мировой войны. Потом эти снаряды передавали на утилизацию. Несколько лет он этим занимался.

Переломный 2014-й он воспринял очень болезненно: у него вся родня осталась на материковой Украине

После 2014-го оказался в подвешенном состоянии. По трудовому договору остался работать в этом же отряде как наемный рабочий. Программу штолен закрыли, и началась работа по типу кусты подстричь или подежурить. Переломный 2014-й он воспринял очень болезненно: у него вся родня осталась на материковой Украине.

Можете вспомнить события того дня, когда был обыск?

– Это как будто вчера произошло. С утра позвонил папин коллега, говорит: «Мы с Володей должны идти к врачу, а его нет, и на звонки он не отвечает». Этот коллега поехал к дому отца, снова перезвонил и говорит: «Илья, там на балконе стоят какие-то люди». Я приехал, смотрю – на балконе странное движение. Начал стучать в дверь, а мне в ответ: «Вали отсюда, здесь идут следственные мероприятия». Я начал требовать, чтобы мне дали поговорить с папой. Его подвели к входной двери, и он сказал: «Илья, все нормально, уходи». Вот и все. После этого я не виделся со своим отцом два месяца.

–​ Насколько я помню, после задержания вы с адвокатами еще две недели не могли его найти...

Я смотрел и не мог поверить: это не мой отец

– Да. На следующий день, 10 ноября, я стоял под Ленинским судом в Севастополе и не понимал, что происходит. Смотрю: из суда выводят Дмитрия Анатольевича [Штыбликова], потом из микроавтобуса в суд Алексея Бессарабова, и папу – набросив ему на голову куртку. Я только по этой куртке и понял, что это мой отец. Странно: как в зал заводили их – помню, а как все закончилось – почему-то нет. Я тогда под судом простоял часов пять. И вот после этого суда мы его потеряли на две недели. То есть вообще не знали, где он, жив ли. Наверное, у силовиков было указание сверху: не говорить, где он. Потом выяснилось, что в этот промежуток его пытали, в том числе током. Как оказалось, держали его почему-то в ИВС Бахчисарая. В те же дни я увидел видео, где Дмитрий Штыбликов и Алексей Бессарабов дают признательные показания. А через какое-то время появилось видео и с моим отцом. На тех оперативных видео они все на себя не похожие. Я смотрел и не мог поверить: это не мой отец. Не его манера общения, не его манера держаться, весь помятый.

–​ Как вы узнали о том, что к нему применялись пытки на допросах?

– Он писал заявление в Следком Крыма по этому факту. Но проверка закончилась ничем, доказать применение пыток так и не удалось.

–​ У Дмитрия Штыбликова при обыске якобы нашли оружие. В итоге оказалось, что это страйкбольные автоматы. У вашего отца находили подобные «запрещенные предметы»?

Дмитрий Штыбликов
Дмитрий Штыбликов

– У Дмитрия Анатольевича, по сути, нашли игрушки, а обставили все так, будто там был схрон с боевым оружием. У папы почему-то изъяли старые саперные лопатки, образца 1940-х годов, и большие такие гильзы, из которых он делал пепельницы. В итоге и лопатки, и гильзы мне вернули. Видать, пришить их некуда.

Кстати, не нашли, но зато подбросили. У отца был один телефон – черный Iphone 5S, который я ему подарил. А при обыске нашли еще Samsung, с которого якобы велась тайная переписка и звонки с другими фигурантами дела. Кстати, зарядки к этому телефону не было, то есть, даже исходя из версии следствия, возникает вопрос: как он его заряжал? Да и о какой переписке может идти речь, если он по любому поводу бежал ко мне: то звук пропал в телефоне, то настройки какие-то сбились.

Когда вы снова смогли увидеть отца?

– Это уже было какое-то продление меры пресечения, где-то через два месяца. А в тот период его смогла навестить адвокат Оксана Железняк. Я заключил с ней досудебное соглашение, и ей удалось попасть к отцу в ИВС. Они пообщались минут 10-15. Оксана рассказывала, что он вообще был в неадекватном и запуганном состоянии, говорил: что вам от меня нужно, я все сказал. То есть он даже не понимал, что это адвокат по соглашению. И только когда Оксана показала ему фотографию внучки, он понял, что перед ним человек от меня.

На оперативном видео все трое обвиняемых дают признательные показания. Вы не думали, что ваш отец действительно мог работать на украинскую разведку и тщательно это скрывать от родных?

Что-либо замышлять – это не про моего отца

– Я думаю, что если связи с украинскими военными и были, то максимум на уровне бывших сослуживцев, с которыми он общался как с друзьями. Что-либо замышлять – это не про моего отца. В этом городе живу я, его любимая внучка, с которой он успел побыть только девять месяцев, его родные и друзья. Учитывая все это, представить, что он мог что-то замышлять? Он мухи не обидит.

–​ Вы предполагаете, что военное прошлое отца стало поводом для обвинения в диверсиях?

– Я думаю, свою роль сыграли два фактора. Во-первых, военное прошлое: он закончил факультет радиоэлектронной разведки, потом был оперативным дежурным в штабе. Второй фактор – он все же числится как сапер. А это как будто бонус для спецслужб.

Он выезжал на территорию материковой Украины?

– Конечно. К брату ездил. До 2014-го года регулярно, после – раз в год. К родне ведь нужно ездить. Тем более что они уже боялись сюда приезжать.

–​ Отец говорил, что за ним может вестись слежка?

– Нет, ничего такого не было. Он даже не задумывался об этом. Все было спокойно, ничего не предвещало беды.

–​ Как он воспринял обвинения в подготовке диверсий?

На нашем первом свидании он мне сказал: «Илья, я до сих пор думал, что это какая-то шутка, розыгрыш»

– На нашем первом свидании он мне сказал: «Илья, я до сих пор думал, что это какая-то шутка, розыгрыш». Он долго не верил в то, что это произошло с ним, что такое может быть. Сейчас он говорит, что просто устал от лжи. Везде ложь.

А как вы восприняли тогда обвинения в адрес отца? Я помню, писал вам в первые дни, что мне удалось идентифицировать вашего отца, поскольку сотрудники ФСБ по началу скрывали его личность. Вы тогда отказались общаться.

– В первые дни, а то и месяцы, было полное непонимание, что происходит и что нужно делать. Просто сплошной шок. Вот перед тобой вроде бы стоит адвокат, а ты думаешь: можно ему верить или нет? Потом, слава Богу, получилось найти Оксану Железняк и Сергея Легостова. С ними стало поспокойнее.

Да, было очень много звонков. Я помню, что вы мне писали: не ваш ли это отец? А я написал, что не мой. Потому что я просто не знал и не понимал, что делать, стоит ли как-то заявлять об этом. Дома я сидеть не мог, приходил на работу, а мои коллеги всем, кто меня искал, отвечали, что меня нет. И только много позже я начал понимать, как работают спецслужбы. Что проще кого-то назначить виновным в чем-то абсолютно невероятном, чем действительно найти виновного.

Дмитрий Штыбликов пошел на соглашение со следствием, получил 5 лет колонии строгого режима и уже отбывает наказание. Почему ваш отец не решился на такой же вариант?

Он мне сразу сказал: «Илья, я ни в чем не виноват и признавать ничего не буду». Это была его принципиальная позиция

– Он мне сразу сказал: «Илья, я ни в чем не виноват и признавать ничего не буду». Это была его принципиальная позиция. Отец понимает, что получит большой срок. Вот Евгению Панову дали 8 лет – это очень много и фактически ни за ничто. Да и поздно уже что-то менять. А если бы и можно было вернуться, то я думаю, он все равно не согласился бы сотрудничать.

–​ После ареста отца родственники и друзья общаются с вами и вашей семьей?

– Я понял, что у папы очень много друзей, которые, несмотря ни на что, живут здесь и его поддерживают. Некоторые из них приходят на суд, не боятся. Даже на апелляции приходят, когда видеосвязь, и они знают, что папу не привезут. Бывшие сослуживцы тоже поддерживают. Желают здоровья, выдержки и скорейшего освобождения. Никто от папы не отказался, кроме одной семьи. Я не буду их называть. Может, они прочитают это интервью, и я надеюсь, им станет стыдно. Они единственные, кто не позвонил мне ни разу. А до этого я думал, что это лучшие друзья отца.

–​ Есть надежда на обмен после приговора?

Остается надеяться только на обмен. В справедливость правосудия я не верю

– Я знаю, что их по-любому осудят. Предполагаю, срок будет, как у Панова – лет 8. Потом будет апелляция, которая снимет пару месяцев. Дальше их отправят по этапу. Остается надеяться только на обмен. Что власти России и Украины договорятся. В справедливость правосудия я не верю. Я не хочу, чтобы он сидел. Он мне как-то сказал: «Если меня осудят – это будет билет в один конец». Здоровье у папы уже не очень. Ему через два месяца будет 54 года, второй день рождения в тюрьме.

Расскажите о состоянии его здоровья.

– У него боли по мужской линии. Постоянно просит уколы от этого. Язва желудка, хронические головные боли, проблемы с позвоночником. Часто просит передать валидол, потому что еще до всей этой истории он жаловался на боли в сердце.

Периодически это все удается залечить. Хотя в СИЗО никакое обследование не проводится. Он сильно похудел, и так всю жизнь был худой, только на пенсии начал набирать вес. А после ареста – кожа да кости.

Что он рассказывает об условиях содержания в СИЗО?

– На условия в СИЗО жаловаться не принято. Там такой принцип: пожалуешься – будет хуже. Сейчас у него двухместная камера – людей немного. Недавно разрешили телевизор, хотя бы какую-то информацию получает. Рассказывает, что сильно устал от пребывания в закрытом пространстве. Соскучился по работе. Говорит: иногда просто хочется взять в руки лопату и копать. В СИЗО папа сильно уверовал в Бога. Раньше просто в церковь ходил, а сейчас уповает только на помощь Бога. Он считает, что тюрьма – это испытание за его грехи в жизни, и он должен это пройти. Может быть, это действительно его путь к Богу.

FACEBOOK КОММЕНТАРИИ:

В ДРУГИХ СМИ

Loading...

Загрузка...

XS
SM
MD
LG